Я не понимал, например, как эти люди, имея столько жизни, не умеют сделаться 
богачами (впрочем, не понимаю и теперь). Я знал одного бедняка, про которого 
мне потом рассказывали, что он умер с голоду, и, помню, это вывело меня из 
себя: если бы можно было этого бедняка оживить, я бы, кажется, казнил его. 
Мне иногда становилось легче на целые недели, и я мог выходить на улицу; но 
улица стала наконец производить во мне такое озлобление, что я по целым дням 
нарочно сидел взаперти, хотя и мог выходить, как и все. Я не мог выносить 
этого шныряющего, суетящегося, вечно озабоченного, угрюмого и встревоженного 
народа, который сновал около меня по тротуарам. К чему их вечная печаль, 
вечная их тревога и суета; вечная угрюмая злость их (потому что они злы, 
злы, злы)? Кто виноват, что они несчастны и не умеют жить, имея впереди по 
шестидесяти лет жизни? Зачем Зарницын допустил себя умереть с голоду, имея у 
себя шестьдесят лет впереди? И каждый-то показывает свое рубище, свои 
рабочие руки, злится и кричит: "Мы работаем как волы, мы трудимся, мы 
голодны как собаки и бедны! Другие не работают и не трудятся, а они богаты!" 
(Вечный припев!). Рядом с ними бегает и суетится с утра до ночи какой-нибудь 
несчастный сморчок "из благородных", Иван Фомич Суриков, -- в нашем доме, 
над нами живет, -- вечно с продранными локтями, с обсыпавшимися пуговицами, 
у разных людей на посылках, по чьим-нибудь поручениям, да еще с утра до 
ночи. Разговоритесь с ним: "Беден, нищ и убог, умерла жена, лекарства купить 
было не на что, а зимой заморозили ребенка; старшая дочь на содержанье 
пошла..." -- вечно хнычет, вечно плачется! О, никакой, никакой во мне не 
было жалости к этим дуракам, ни теперь, ни прежде, -- я с гордостью это 
говорю! Зачем же он сам не Ротшильд? Кто виноват, что у него нет миллионов, 
как у Ротшильда, что у него нет горы золотых империалов и наполеондоров, 
такой горы, такой точно высокой горы, как на масленице под балаганами! Коли 
он живет, стало быть, всё в его власти! Кто виноват, что он этого не 
понимает?